Хирург Валерий Чеканов. О тайнах жизни и смерти 2-2

Продолжение. Начало здесь: https://shabdua.livejournal.com/7477421.html

Недалеко от больницы, может, минут десять   пешком. Распаковать вещи я не успел – за мной   приехала Скорая помощь, и я снова поехал в больницу: поступил больной с острым животом. Можно подумать, что-то   уж слишком много и внезапно. Так будет все два года   – около 2000 операций за 800 дней. Две-три операции   каждый день, конечно, с учетом совсем маленьких. И еще   переломы, вывихи и мелкие раны, которые надо ушивать и   которые не назовешь операцией.

Память немногое сохранила из жизни в Грязовце. Печку   растопить я вначале и не умел так, как положено. У меня   никогда не

было времени запастись распиленными дровами, а   никому в больнице не приходило в голову помочь вечно   занятому хирургу. Очень часто, прежде чем растопить печь,   я один пилил и колол дрова. Когда же печь удавалось   растопить, в комнате все равно первое время оставалось   холодно. Спать ложился на лежанке и ночью просыпался от   холода, потому что, боясь угореть, не закрывал заслонку,   дрова очень скоро прогорали, и снова наступал холод.

Потянулась череда практически одинаковых дней: прием   больных, экстренные операции. И неуемное желание делать   новые для себя плановые операции, тем более что многие   больные за неимением времени или возможностей отказывались   ехать в Вологду, в областную больницу. А хирургической   работы было много. Хирурги, работавшие в районных центрах   Советского Союза, знают это прекрасно. Кроме экстренной   хирургии (острый живот, отрезанные поездом руки и ноги,   открытые переломы, травмы черепа), это были маленькие раны   и большие ранения (ножевые, огнестрельные, вилами,   топорами), ожоги, запущенные гнойные воспаления, переломы,   вывихи, вся экстренная хирургическая гинекология (за   неимением хирурга-гинеколога) и многое другое.

Можно описать это по-другому. Не было ни одной (!) ночи,   чтобы за мной не приезжала Скорая. Я ходил в кинотеатр, но   не было случая, чтобы меня не вызывали в больницу.   Происходило это всегда одинаково. Внезапно останавливался   сеанс, зажигался свет, в зал входил водитель Скорой и   звал: «Валерий Сергеевич, в больницу!» И никто   никогда не сердился на остановку в показе фильма. 

Я ни разу не помылся в бане так, как мне бы хотелось. И   всегда, когда уходил из дома (никаких мобильных телефонов   не было и в помине), на дверях своей комнаты писал, где я:   в кинотеатре, в бане, в столовой, в гостях, в райсовете, в   лесу (с указанием дороги). И почти всегда такие прогулки   по лесу (20–30 метров по обе стороны дороги)   прерывались гудками посланной за мною машины.

Запомнились несчастные больные с фантомными болями в   ампутированных конечностях. Таких больных было несколько.   Некоторые лишились ноги во время войны, другие –   после железнодорожной травмы. Ампутации делались или   наспех, или неумело, нерв обрабатывался неправильно. По   прошествии нескольких лет растущий очень медленно нерв   достигал рубцовой ткани культи, и нервные окончания   начинали травмироваться, упираясь в эту рубцовую ткань.   Это всегда вызывало сильнейшую непрекращающуюся боль,   которую можно было снять только наркотиками.

Наркотики были, но довлела установка, которая требовала не   делать из больных людей, приверженных к наркомании. Эти   постоянные столкновения желания снять такие боли и того,   что количество расходуемых в месяц наркотиков не должно   превышать разрешенную норму, наносили значительную травму   моей молодой врачебной психике. Особенно невыносимо тяжелы   были неизбежные столкновения с такими больными.

В районе

Грязовец оказался довольно грязным городом – там   была одна глина. Дороги в районе – и того хуже.   Вдруг я получаю вызов в далекую участковую больницу, на   десять коек, где нет никакой операционной, где работает   молодой участковый врач, не знающий хирургии, а у молодой   женщины острый живот. Ни на какой машине в ту деревню   проехать нельзя, может, если повезет, на тракторе,   особенно последние 3–4 километра. Больной такой путь   не осилить. И это в середине XX века. Однако надо было   спешить: с острым животом не шутят.

Я выехал немедленно. За два километра наша машина встала,   утопая в непроходимой грязи, но тут уже ждал нас (я был с   операционной сестрой) трактор, на котором мы и прибыли к   старенькому деревянному дому, переоборудованному в   участковую больницу. У молодой женщины оказалась внематочная беременность с разрывом трубы и кровотечением в брюшную полость. Ее надо было срочно оперировать, что мы и сделали в простой перевязочной, вернее, процедурной   комнате, без операционной лампы.

Были у меня и другие подобные вызовы, были и случаи, когда   на вызове приходилось оперировать при свете керосиновых   ламп или фар трактора, направленных в импровизированную   операционную через оконное стекло.

Я тогда был занят больной и не обратил никакого внимания   на плохо сохранившуюся старую дворянскую усадьбу   Брянчаниновых – Покровское. Да и не сказал никто,   что здесь провел свои детские годы святитель Игнатий   (Брянчанинов). И до революции, и теперь, после   реставрации, усадьбу Брянчаниновых восторженно называют   «Русским Версалем», отдавая должное величию   архитектуры, утонченности усадебной культуры, единству   природы и искусства в обустройстве великолепного парка. И   еще много лет буду я проходить мимо сокровищниц русской   духовной и дореволюционной жизни. Правда, и страна с   охотой помогала мне в этом, уничтожив все, что можно.

Недолгим был этот грязовецкий период моей жизни, но   вспоминаю его профессиональную часть с удовольствием и   гордостью. Я занимался делом, помогал людям и многих спас.   Спасли бы и другие хирурги, но Бог распорядился так, что   других рядом не было.

«На все воля Божия»

В Грязовце я впервые столкнулся с одним труднообъяснимым   явлением – с тем, что было трудно объяснить с точки   зрения науки или с точки зрения атеиста. У меня было   несколько случаев, когда я находился в полной уверенности,   что пациент должен умереть: его травмы или болезнь были   просто несовместимы с жизнью. А они, эти вроде бы   безнадежные больные, каким-то чудом выживали. Я просто не   мог понять: что за сила пришла им на помощь и почему они   остались живы?

И были случаи прямо противоположные: больные, по всем   показателям, должны были выжить, но вдруг по непонятным   причинам им становилось хуже, никакие усилия не приводили   к улучшению, и они умирали, оставляя нас в полном   недоумении: почему это случилось?

Я тогда мало обращал внимания на слышанные мной фразы:   «На все воля Божия». Но с возрастом и опытом   стал понимать, что при одном и том же заболевании,   диагнозе, состоянии больных, одинаково хорошо выполненной   операции – один больной выживает, а другой умирает.   И не за что зацепиться, чтобы сказать: этот умер потому, а   этот выжил поэтому, – кроме той самой фразы:   «На все воля Божия».

Когда говорят «врач от Бога», мне кажется,   имеют в виду не только Богом вложенные в человека знания и   умения. Врач от Бога очень часто знает будущую судьбу   больного. Я знал таких врачей... Например, академик   Владимир Иванович Бураковский, кардиохирург, был врачом от   Бога не только из-за своего умения блестяще оперировать,   но и из-за того, что часто знал, чем закончится операция.

Так я постепенно переставал быть атеистом.

В последние месяцы моего пребывания в Грязовце в нашу   больницу на постоянную работу приехал сорокалетний хирург   из Москвы, который специально искал именно тихий районный   город. Что-то очень серьезное заставило его бросить работу   в Москве и с женой и ребенком уехать в Вологодскую   область. А я оставил на него пациентов и отправился   поступать в аспирантуру.

Как меня приняли в аспирантуру

Потом я работал в институте Вишневского, в те годы это   была лучшая хирургическая школа.

Поступил в аспирантуру следующим образом. Пришел на   собеседование к заместителю Вишневского по науке, профессору Сергею Павловичу Протопопову. Это был старый русский интеллигент из дворянского рода, мягкий в обращении и очень добрый. Он поговорил со мной – и просит ученого секретаря:

– Примите у молодого человека документы на сдачу экзаменов в аспирантуру.

– Мы его принять не можем: он не москвич.

– Но я уже подписал его заявление, как же я могу   взять назад свое слово?!

На 6 мест в аспирантуру претендовали 30 человек. Я сдал все три экзамена на «отлично» и оказался   принят.

Дальше были годы учебы и труда, это можно описывать долго,   скажу только, что с годами стал доктором медицинских наук,   профессором, заместителем директора по науке Института   сердечнососудистой хирургии имени Бакулева, генеральным секретарем Всероссийского общества сердечнососудистых   хирургов. Читал лекции в Америке, в Милуоки, в Институте сердца, по хирургии врожденных пороков сердца. Написал 650   статей, монографий, брошюр. Занимался организацией   программы по кардиомиопластике.

Но это обычным читателям, наверное, не очень интересно,   лучше я расскажу о том моменте, как наконец стал верующим   человеком.

«Господи, помоги!»

В то время в нашем Институте сердечнососудистой хирургии   имени Бакулева мы иногда выполняли операции на сердце в   барокамере. Сердце можно остановить на 5–6 минут и   затем благополучно завести, но иногда этих минут   недостаточно. А в условиях барокамеры сердце можно   остановить на 10 минут, потому что чем выше давление, тем   больше кислорода в крови, значит, сердце получает больше   времени для безопасной остановки. Свою первую операцию на   открытом сердце я выполнял именно в условиях барокамеры.

Для этого в барокамере поднимают давление до трех   атмосфер, на это уходит один час, и все это время   операционная бригада с больным находится в барокамере.   Через час начинают операцию, а когда она заканчивается,   нужно еще час ждать, пока давление опустят до нормы   – только тогда можно открыть дверцу.

И вот я должен был делать свою первую операцию на открытом   сердце. Обычно, когда хирург делает первую операцию   какого-то типа, принято, чтобы ему ассистировал опытный   врач. Это особенно важно, когда имеешь дело с человеческим   сердцем: одно неосторожное движение может повлечь за собой   тяжелейшие осложнения, исправить которые можно только с   помощью великого хирургического искусства. Опытный хирург   ассистирует и для того, чтобы учить, и для того, чтобы в   случае необходимости предотвратить или исправить возможную   ошибку.

А мне тогда в помощь дали двух молодых хирургов, только   что пришедших в институт. Я знал, что если допущу ошибку,   как минимум в течение часа никто не сможет прийти мне на   помощь. С одной стороны, был по молодости очень горд, что   мне дают такую возможность, что в меня, как в хирурга, верят. С другой стороны, очень, очень боялся.

И вот тогда впервые в жизни я совершенно осмысленно   сказал:

– Господи, помилуй! Господи, помоги!

И после этого уже перед каждой операцией в барокамере стал молиться.

Я открыл свое собственное сердце Богу

Видимо, постепенно в моей душе каким-то чудесным образом   соединилось все пережитое: и рассказ профессора Шипова о   загробном мире, и молитва тети Дуси, и одухотворенные лица священников из ленинградского храма, и слова: «На   все воля Божия».

И после того, как я впервые по собственному желанию помолился, – что-то произошло со мной. Словно я открыл наконец свое собственное сердце Богу – и Он властно и уже навсегда вошел в мою душу.

Вскоре мы с супругой покрестились. Во время Крещения я, к своему теперешнему стыду, осматривался: нет ли в храме прихожан, которые меня знают и которые могут сообщить на   работу о моем поступке. Компартия была тогда еще жива, и за свое решение креститься я вполне мог вылететь с работы,   по крайней мере с должности заместителя по науке.

В юбилейный год 1000-летия Крещения Руси, в 1988-м году, началось возрождение веры в нашей стране, стали   открываться и реставрироваться церкви и монастыри. Мы с супругой уже много лет регулярно ходим в храм, я несу там послушание библиотекаря и еще несколько послушаний. Но это, как говорится, совсем другая история...