Игумен и медведь

Этот случай произошёл на Руси в конце XVI века. Иноки очень бедного Хутынского монастыря в Новгороде, получив в дар от одного боярина хорошие пастбища, решили завести овец. Шерсть от них давала всё нужное обители: и одежду братии, и доход от продажи излишков.

Но вот в соседнем лесу поселился медведь и стал жестоко обижать бедных иноков, похищая их овец. Не смея сами предпринять ничего, послушники-пастухи не раз докладывали о чинимых медведем обидах настоятелю. Но старец-настоятель почему-то медлил с каким-либо решением насчёт обидчика, говоря, что и медведю надо

же есть. А у того от безнаказанности разрасталась алчность, так что на опушке леса стали находить уже овец не только съеденных, но почти и нетронутых, а лишь растерзанных. Снова доложили настоятелю.

– Э, это уже озорство. Ради потехи губить не позволю, – проговорил старец и, взяв свой посох, пошёл один в лес.

На следующий день изумленная братия увидела своего настоятеля идущим из леса в монастырь в сопровождении огромного упитанного медведя. Старец вошёл в келью, а медведь лег у крыльца.

– Отче, что же делать с медведем? – спрашивали келейники настоятеля, – он лежит у крыльца и никуда не отходит.
– Не трогайте его, пусть лежит. Мы завтра пойдём с ним в Москву на суд к Патриарху, – отвечал настоятель.

И на следующий день настоятель действительно отправился пешком из Новгорода в Москву, а за ним покорно пошёл и монашеский обидчик-медведь. Пришлось, конечно, этим странным путникам проходить и через многие сёла и деревни, и везде народ с удивлением смотрел на такое странное явление. Тогда ещё водили по деревням медведей ради потехи, но те бывали на цепи, с продёрнутым железным кольцом в носу и заморены, а этот шёл свободно, и такой огромный.

И то не диво, – что люди страшились медведя крепко и даже отказывали настоятелю в ночлеге, так как он, боясь, чтобы на улице не убил кто-нибудь медведя, просил и его впускать куда-нибудь. А животные относились к странному зверю совершенно спокойно. Собаки даже близко подбегали к нему и обнюхивали его, а пасшийся на пути в поле скот при приближении настоятеля с его обидчиком лишь подымал голову и как бы с любопытством смотрел на диковинное шествие, а затем снова спокойно принимался щипать траву.

Так и добрёл хутынский настоятель со своим обидчиком в Москву на Патриаршее подворье. Он вошёл в покои Патриарха, прося доложить о себе, а медведь остался у ворот.

Патриарх принял хутынского настоятеля.

– Я к тебе, Святейший, пришёл с жалобой на нашего обидчика, – принимая благословение Патриарха, проговорил игумен. – В соседнем с нашей обителью лесу поселился медведь и ведёт себя непотребно – похищает наших овец больше, чем съесть может, стало быть, просто ради своей звериной страсти потешается над кроткой Божией тварью. Этого я стерпеть не мог, и привёл его к твоему Святейшеству на суд.

– Кого привёл? – недоумевал Патриарх.

– Да нашего обидчика, Владыко.

– Где же он?

У ворот дожидается твоего суда. Внуши ему, Святейший, что такое поведение зазорно для создания Божия.

– Брат, зачем же ты трудился вести его ко мне, если он так повинуется тебе, что пришёл за тобою в Москву? – сказал Патриарх. – Запрети ему сам.

– О, нет, Святейший. Что же я такое? Нет, запрети ему ты своими святительскими словами не чинить больше обиды неповинной твари. Скажи ему, что озорничать грешно и непотребно.

Патриарх вышел на крыльцо, а хутынский настоятель пошёл к воротам и через минуту вернулся во двор сопровождаемый своим косматым обидчиком.

– Вот, Святейший, наш обидчик, рассуди нас твоим святительским судом, – сказал настоятель, указывая Патриарху на огромного медведя, стоявшего смирно понурив голову.

Подивился Патриарх такой покорности зверя и обратился к нему, как к разумной твари:

– Хутынский настоятель приносит жалобу на твоё озорное поведение. Ты обижаешь бедную обитель, похищаешь её достояние и позволяешь себе озорство, непристойное никакому созданию Божию. Отныне, чтобы ты не смел трогать монастырских овец, Господь силён, и без этого пропитает тебя.

Суд кончился. Настоятель поклонился в ноги Патриарху и повернул домой, а за ним покорно поплёлся и медведь.

С этого времени он никогда уже не трогал монастырских овец и в случае недостатка в еде смиренно являлся в ту же обитель, прося пропитания, в котором братия не отказывала ему.

Из журнала "Троицкое слово”

* А медведь то оказался на-а-а-много разумнее и смиреннее нас, человеков.